1. Плохая память на цифры
![](../images/photo1412m.jpg)
– А сколько вам лет, дедушка Вилен?
Вероника сидела, поджав ноги, на стареньком цветном диванчике и лакомилась засахаренными грушами, Миша дремал на кушетке, укрывшись длинным тулупом, а дедушка Вилен, пригласивший их переночевать, ворочал в печке кочергой, двигая догорающие поленья.
– Ох и много, внученька! Я ещё в те времена родился, когда времена года менялись, и зима была, и лето, и весна. Слыхала про такое? Зимою снег с неба сыпался, белый-пребелый, холодный, а если подышать на него – он в воду превращался от тепла. Сейчас такое только в холодильнике увидишь. Видела, в холодильнике-то? А речки зимой льдом покрывались, таким толстым, что на коньках можно было кататься, и он не трескался. Зимою люди шубы носили и варежки, а на ногах – войлочные валенки и галоши. Месяцев в году было двенадцать, или даже четырнадцать, не припомню уже, но не так, как сейчас, только один октябрь. Помню, Рождество как раз зимой праздновали, наряжали ёлку игрушками и конфетами, и целую ночь не спали, ждали, пока новый год наступит. А как вечный октябрь пришёл, трудно стало года считать. Мы со старушкой моей сначала по календарям считали, продавались тогда такие отрывные календари, на каждом листике один день с числом, потом по деткам нашим – если в школу забрали, значит семь ему лет или восемь, если в армию, значит восемнадцать или даже двадцать – и прибавляли примерно. Первенький наш родился, когда мне двадцать пять было, второй – когда тридцать, а третий – когда тридцать три. И прибавляешь. Потом детки выросли и разлетелись по своим делам, и старушка моя уже по внукам считала, у неё специально для этого блокнотик был, а когда померла жёнушка, то и вовсе я со счёту сбился.
– Неужели ты год свой не помнишь, отец? – засомневался из-под шубы Миша. – В паспорте посмотри, там написано.
– У меня, сынок, на цифры память плохая. Вот деньги, скажем, вовсе считать не могу, но зато на людей мне везёт, всю жизнь добрые попадаются люди, никто ни разу ни на копеечку не обманул, сколько уж грибы на рынок вожу, а это давнооо… – он хлопнул по пустому карману на груди. – Иногда вспоминаешь, и курить как захочется – но нету. Врачи совсем не велят… А паспорт мой сгорел, детки, во время войны. Летучие танки здесь как раз к столице прорывались, по нашей деревне как утюгом прошлись, выжгли всё дотла. Хорошо, что жёнушка моя сердцем почувствовала, радио не поверила – соблюдайте мол спокойствие, враг не пройдёт – ушли с детками в лес накануне, в землянку. Я ещё помню спорил, хорохорился – да что они могут, америкосики, слабачки! Но она в слёзы, в ноги, уговорила. И как знала, ночью такое началось! Вспомнить страшно… А вернулись утром – пепелище… Кабы знал, что так оно случится – взял бы паспорт с собой… И собачку бы взял…
– Собачку? – встрепенулась Вероника.
– Собачку. У меня тогда овчар здоровенный был, умный, убило его…
2. Вот они, ваши телепорты!
На несколько минут наступило молчание. Дедушка Вилен опустил кочергу, замер, и было непонятно, о чём он думает. На всякий случай Миша сменил тему:
– Много ли на грибах зарабатываете? На бензин хватает?
– Что вы, внучки, сколько ж на грибах заработаешь, смех один. Это развлечение у меня, а не заработок. На машине я только до станции езжу, а там до города на электричке, электрички сейчас для пенсионеров бесплатные сделали, спасибо ПСС. Но уж очень я люблю автомобиль водить! Вот и езжу по чуть-чуть. Бензин дорогой, так хоть пять минут прокатиться.
– А отчего до города на электричке ездите, а не телепортом?
– Не люблю я эти телепорты, не доверяю. И вам не советую. У нас в семье из-за них беда приключилась.
– Что ещё за беда? – удивилась Вероника.
– Давно это случилось… Ещё под Польшей когда деревня наша была. Собрался мой дед в город на ярмарку, вина продать да гостинцев деткам купить, и вбил он себе в голову, что телепортом отправиться нужно, время сэкономить. Бабушка моя отговаривала его, отговаривала, и мухой пугала, и чёрными дырами, как чувствовала, да так и не отговорила. И значит телепортировался он в субботу утром в город, да так и пропал. Вечером нет, ночью нет, бабушка в слёзы – запил кормилец! или разбойники ограбили по дороге! или цыгане увели! и где искать его теперь? – в воскресенье нет, побежала бабушка к пану. Пан добрым человеком был, поднял он на ноги егерей, все кабаки в городе обошли, всех барышников расспросили, весь лес вдоль большой дороги с собаками прочесали, всю реку с сетью прошли, а деда моего не сыскали. Поплакала бабушка, порыдала, попричитала, одежды на себе порвала, а потом пошла к ксендзу. Ксёндз ей и говорит: не отчаивайся, жено, и не ропщи, а молись горячо – и возвратится твой супруг. Послушалась бабушка ксендза, всю ночь молилась, с колен не вставала, а к утру заснула. И чуть солнышко над виноградниками встало – стук в дверь. И голос – открывай, родная, это я, муж твой! Отворила она дверь… а там негр.
– Негр??
– Негр. Чёрный, как ночь, губатый, кудрявый, красивый. Бабушка сначала не поверила, что это дед вернулся, но он – в ноги упал, выслушать уговорил и доказал: такие вещи о ней знал, какие никто кроме мужа родного знать не может. Приняла она его конечно – чёрный или белый оно-то по сути всё равно, главное, что душа у него прежняя осталась. Но разве ж это по-людски, такие превращения терпеть? Вот они, ваши телепорты, какие!
– Ну нет, батя, это ты сказку сочинил! – засмеялся Миша, зевая через смех.
– Сказку! Ишь ты! А вот посмотри-ка.
Дедушка Вилен взял с серванта фотокарточку в рамке и подал ему. На фотокарточке, старинной, с белыми виньетками, чинно сидела на стуле пожилая крестьянка в шерстяном платке, а позади, положив руку ей на плечо, стоял статный седой африканец в кафтане, похожий на Луи Армстронга.
3. Расписной рушник
Дрова догорели. Дедушка Вилен закрыл заслонку и спросил Веронику, где она хочет спать – на печке или на диване. На печке, на печке! Она легко взобралась наверх – на табурет, на сервант, на печку – и весело осматривалась.
– Возьми там одеяло, внученька. И подальше от края устраивайся, не упади.
Он погасил свет и скрипнул диваном, укладываясь. Стало темным-темно, а потом медленно, постепенно проявилось окно, проступили снаружи ветки яблони.
– Спокойной ночи, детки!
– Дедушка Вилен, а расскажите перед сном ещё что-нибудь? – попросила Вероника шёпотом.
– Что же тебе рассказать, внученька?
– Почему вас так зовут?
– Вилен? Это в честь Владимира Ильича Ленина. По первым буквам, поняла? Знаешь, кто это такой? Нет? О-о-о… Это великий человек был, вождь народов. Он такую жизнь придумал, чтобы не было ни богатых, ни бедных, а все были равны и счастливы.
– Ага, и всех несогласных отправил в концлагеря, – подал голос Миша. – Я про него передачу смотрел.
– И ты им веришь, сынок? Эх ты… Они ж не знают ничего, придумывают всякую несуразицу, чтоб только людей баламутить. Вот послушай. Давным-давно, когда я ещё не родился, был у моей маменьки рушник расписной с узорами, на котором она папеньке каравай хлеба подносила, когда он усталый с поля домой возвращался. Покушает папенька хлеба и веселеет, и сил набирается, и всё у него в руках спорится. И вот однажды потерялся тот рушник, не могла маменька его найти. Уж и хлеб подоспел, и папенька вот-вот в дом войдёт, а рушника нет и нет – ни на печке, ни под лавкой, ни в сундуке. Погоревала маменька, да что делать – поднесла папеньке каравай без рушника, на тарелке просто. Покушал папенька, покушал, насытился, но так и остался на табурете сидеть – не набрался сил. И всё у него в тот день из рук валилось, и заснуть он не смог, так усталый наутро в поле и пошёл. Всю хату маменька вверх дном подняла – и в подвале искала, и на чердаке, и в амбаре – нет нигде рушника! Вернулся папенька с поля совсем измотанный, и даже хлеб не смог кушать – совсем худо ему стало. Уж что маменька ни делала – и огурчики ему подносила, и грибочки, и водочку – ни к чему не притронулся, всю ночь глаз не сомкнул, а на рассвете в поле зашаркал, медленно-медленно, как старик. За ту ночь маменька все глаза выплакала у его изголовья, а днём прилегла на минутку, и приснился ей сон, а во сне свёкор-негр покойный. Манит её пальцем и улыбается. Испугалась маменька страшно, но приблизилась, а свёкор-негр ей молвит ласковым голосом: найдётся рушник твой, милая, но обещай назвать первенца своего Виленом. И исчез. Проснулась маменька, а рушник перед нею лежит – выстиранный да выглаженный да накрахмаленный. Ох и радости было! А тут и папенька с поля – увидел рушник, просиял, хлебушка покушал, и все силы к нему в один миг возвратились. И через год, как и полагается, первенец родился, я то есть. Вот так меня Виленом и нарекли, детки…
– Ничего не понятно… и причём здесь Ленин?.. – пробурчал Миша, но дедушка Вилен не стал объяснять и пожелал всем спокойной ночи.
4. Злое и глупое
Утром Миша поблагодарил дедушку Вилена за стол и кров и сказал, что им пора возвращаться домой. Вероника тут же возразила – ты езжай, дядя Миша, а я хочу ещё погостить! Но как же мама? Но как же школа? – обеспокоенно спросили Миша и дедушка. А мама была бы только за! У нас сейчас каникулы, разве вы не знали? – и она улыбнулась так уверенно, что Миша пожал плечами и не стал настаивать, а дедушка Вилен обрадовался и побежал в сад, собирать Мише в дорогу белый налив. Они провели Мишу до станции, посадили его на утреннюю электричку, полную сонных студентов, и пошли назад, но не прямой дорогой, а незаметными лесными тропинками. Дедушка Вилен показал Веронике один подосиновик, другой, а третий она нашла уже сама. А это что за грибы, дедушка? Смотрите, как много! Они съедобные? Это опята, но мы их не будем собирать, куда их потом девать. Нам белые грибы нужны, боровики. Их сейчас уже мало, но найти можно, если повезёт.
Они шли мимо елей, берёз, дубов, мимо высоких сухих трав, но боровиков всё не было, только рыжие сыроежки. На берегу речки присели отдохнуть, и дедушка Вилен достал из кармана два сладких сухарика.
– Это та самая речка, которая недалеко от станции?
– Та самая. Она здесь поворот делает. Мы хоть и долго шли, да всё вокруг, и от деревни теперь совсем недалеко. Там чуть дальше мостик есть, если его перейти, то прямо у сельсовета окажемся. Помню себя ещё совсем малым, любил здесь гулять, – держась за поясницу, дедушка Вилен встал и спустился к речке. Сложив руки ковшиком, зачерпнул воду. – Хочешь пить? Очень чистая водичка!
Вероника в два прыжка подскочила к нему, присела и тоже попила.
– Ой!
– Не бойся, это лягушечка, она хорошая, безвредная. Помню, малым однажды лягушечку замучил… Несмышлёный был совсем. Поймал из озорства лягушечку в банку, и сам не пойму, что на меня нашло такое. До смерти замучил её. Увидеть захотелось, сможет ли она без лапки прожить. А без второй лапки? А что у неё внутри? До сих пор совестно, хоть столько лет прошло. Прямо вижу, как она трепыхается, бессловесная… а потом вдруг так жалко стало, как расплачусь! Побежал домой и гвоздём руку проткнул, чтобы отомстить сам себе. Насквозь проткнул! Видишь вот, пятнышко белое осталось. И с тех пор, внученька, больше ни одну тварь я не мучил. Но стыд всё равно остался…
– А хотели бы вы, дедушка Вилен, вернуться туда и лягушечку спасти?
– Разве ж такое можно, милая… Да и урок мне на всю жизнь получился. Не убей я тогда лягушечку, так другого кого убил бы потом. Человек – существо злое и глупое, одно спасает – что на ошибках своих учиться можно. Учишься-учишься много лет, и к старости постепенно выучиваешься. А потом и смерть наступает.
5. Срамная надпись
– Это ваша школа? Вы здесь учились? – они шли по главной улице деревни мимо двухэтажного кирпичного здания за заборчиком. Дедушка Вилен решил, что сегодня не их день, и поиски грибов продолжать не резон.
– Нет, эту школу недавно построили, уже после войны. В неё детки мои ходили, хорошая школа. А в наши времена учились без классов, прямо на улице, под яблоней. Замечательный учитель у нас был, Александр Александрович, очень молодой, только-только с педагогических курсов, но очень образованный. Все предметы вёл, и арифметику, и немецкий, и физическое воспитание. Но мне больше всего нравилось, как он об искусствах рассказывал. Бывало, час напролёт Шуберта слушаем с пластинки, а в важных местах Александр Александрович останавливает и учит о композиции, о сонатной форме и о септаккордах. Или Фассбиндера смотрели – развесим вечером на ветках простыню и смотрим. Вон, видишь липу старую? На ней как раз и демонстрировали. Киноаппарата у нас, конечно, не было, приходилось в диафильмах, а что непонятно оставалось – так Александр Александрович нам словами объяснял. Обидели мы однажды сильно Александра Александровича… Был он влюблён в нашу мельничиху, думал, что никто не знает, но все конечно знали и за глаза посмеивались – уж слишком она была пышная и розовая для него, сам-то он худенький, маленький. Да и двое деток у неё от мельника родилось, куда там. Одним словом, выкрали однажды перед уроком мы у него диафильм, один кадр соскребли снизу ножичком, тот, где Франц целует Мицце, и я написал чернильной ручкой «АА + мельничиха =», и бранное слово в конце. А вечером, когда дошла история до того кадра, и появилась моя надпись на экране, остановил рассказ Александр Александрович и замолчал… Как сейчас перед глазами у меня картина: темнота вокруг, теплота, колеблется простыня светящаяся, а на ней надпись срамная… Корю себя за случай тот бессмысленный, да поздно уже, даже прощения просить не у кого. Погиб Александр Александрович на фронте, боевого робота гранатой в самое сердце поразил, и тот на него всей тяжестью рухнул…
– А хотели бы вы, дедушка Вилен, вернуться туда и надпись не писать? Или прощения попросить хотя бы?
– Случались у меня такие мысли, внученька. В молодости оказаться, но мозги чтобы взрослые остались, опытные. Да что толку хотеть? Нельзя хотеть того, что нельзя. Только думанье зря тратить… Вот мы и пришли. Узнаёшь мой дом? Это с другой стороны, с огорода.
6. Золотая мушка
– Я тебя сегодня научу супчик грибной варить, – сказал дедушка Вилен, когда в печке разгорелись дрова. – Ты хоть и маленькая, а должна уже начинать хозяйничать. Как раз нам наших трёх подосиновиков на суп хватит. Вот смотри, это перловочка, я её ещё с вечера в воде замочил, чтобы она немножко размякла. Теперь нам картошечку нужно почистить, ты умеешь? Садись вот сюда, к окошку. Ножик острый, осторожно!
Сам он налил в белую миску воды и стал мыть и чистить подосиновики.
– Кыш, кыш! Налетели уже! – он согнал со стола двух боевых роботов, которые поднялись к потолку и принялись кружить бесконечные восьмёрки под лампой. – И откуда только берутся? Вроде и окна закрыты, и двери. Раньше мухи были, а теперь вот роботы. Видела ты, внученька, муху? Нет, откуда ж тебе видеть, они давно уж повывелись. Они на пчёлок были похожи, но только не жалили, а жужжали. Серые водились и зелёные, а ещё редко-редко попадались волшебные, золотые. Золотой мушке можно было желание загадать, и она исполняла.
– А вы ловили когда-нибудь золотую мушку, дедушка Вилен?
– А как же! Конечно, ловил. Помню, жаркий-прежаркий денёк выдался, а я на лавочке сижу и на дудочке играю. И вижу – села рядом со мной золотая мушка! Лапками трёт, умывается. Я осторожненько так, тихонечко – и хлоп картузом! И словил. Достал мушеньку из картуза и к маменьке побежал. Вот, говорю, маменька, мушка золотая, загадывай желание! Маменька руками всплеснула, меня в обе щеки расцеловала и загадала: холодильник! Взлетела мушенька под потолок, вспыхнула золотом – и явился в углу вместо комода холодильник. Вон он, до сих пор сохранился, даже в пожаре не сгорел.
Холодильник имел странный вид – из тёмного дерева, с филёнками и резьбой в форме косичек. Вероника раскрыла дверцу: внутри было темно и тепло, рядами стояли мисочки и кастрюльки.
– Давай-ка вон ту кастрюльку сюда, в ней и сварим наш супчик.
– Но какой же это холодильник, дедушка Вилен? Это же шкаф!
– Нет, внученька, это холодильник, но очень старинной модели. Его зимой надо было на улицу выносить, и хранить там припасы, которые испортиться могут. А он и от снега защищал и от мышек. Что удивляешься? Это теперь холодильники сами морозят. А тогда ведь электричества не вырабатывали ещё.
Вероника недоверчиво постучала по деревянной косичке пальцем и подала дедушке Вилену кастрюлю.
– А что бы вы попросили у золотой мушки сейчас?
– Что попросил бы? Ох и не знаю… Внученьку бы такую славную попросил, как ты!
7. Чистый подлец
За день в саду намело сухой листвы, дедушка Вилен сгрёб её в кучку, добавил пару палочек и поджёг. Они сидели на лавочке под окном и смотрели на дым. Солнце опускалось и стояло уже над самой соседской крышей, его лучи пронизывали дым и золотили порхающие пылинки золы. Дедушка Вилен жмурился навстречу лучам, а Вероника перебирала, поглаживала влажные фиолетовые астры, растущие вдоль стены.
– Дедушка Вилен, вы счастливы?
– И что за вопросы у тебя, внученька? Совсем не для девочки. Счастлив-несчастлив… Даже и ответить не знаешь, что, – он старчески пожевал. – Вроде бы и хорошо всё у меня, да только как вспомнишь жизнь свою – стыдно становится.
– За что же вам стыдно, дедушка Вилен?
– Ох и много за что, внученька. Есть на свете много чего, которое только к старости понимать начинаешь. Как разъехались детки мои, как померла жёнушка, один я остался, и всё думаю, думаю, вспоминаю… Особенно за жёнушку и стыдно, Сашенькой звали. Женился я поздно, уже пятый десяток мне пошёл, а её молоденькую взял, сиротку.
– Стойте-стойте, вы же вчера говорили, что двадцать пять вам было, когда первенький родился?
– Надо же! – он спокойно поднял брови. – Это я, стало быть, обсчитался. Или ты не так услышала, внученька. Нет, сорок пять мне было, уж никак не меньше. А Сашеньку-сиротку потому и взял, прямо из института – чтоб покорная была и перечить не смела. А она – смиренная душа, ангел! Только и знала, что кланяться да улыбаться. Бывало, надаёшь ей оплеух за щи простывшие, так она ещё и благодарит: спасибо, мол, Виленушка, за науку. И кнутом её бивал, и за косы таскал, и мордой об матрас возюкал, а она знай нахваливает мудрость мою да справедливость. Но самый стыд не в этом… Наказание – оно человеку полезно, так даже педагоги говорят, даже кто специально на учителя учился. Самый стыд – что ни разу за всю жизнь по имени её не назвал! Сашенька моя… Только и звал – паскуда, или падла, или собака, а по имени ни разу… Кому такое приятно? Вот представь – сварила ты мужу борщ, старалась, ночь не спала, на тарелочке подносишь, а он тебе: сметану неси, сучье отродье, да шевелись! Другая бы баба мне в рожу этот борщ выплеснула, пусть хоть и убил бы потом, а моя Сашенька только ласковее от такого обращения становилась. Опустит, бывало, глаза, да руку поцелует. А спать я её в погребе заставлял, на мешках с картошкой, псиной, мол, от тебя воняет… Так она всю жизнь и прожила в подвале, и выходить не смела, только песни печальные по вечерам пела.
Вероника никак не отвечала, угрюмо глядя в сторону, и дедушка Вилен вздохнул.
– Подлец ведь я получаюсь, внученька, чистый подлец… А исправить уж никак невозможно.
8. Катенька
На ужин они снова ели грибной суп с гренками, и дедушка Вилен рассказывал, как он лет десять назад пытался завести пчёл, и как у него ничего не получалось – то летом разлетятся, то зимой замёрзнут. А один раз покусали сильно, неделю лежал. Непростое это дело – пчёлы, не каждому дано. Но Вероника молчала и не улыбалась. И только когда улеглись спать и погасили свет, спросила:
– А зачем вы с жёнушкой так, дедушка Вилен?
– Ох, внученька…
Он несколько минут поправлял подушки, скрипел диваном и кряхтел, видимо сомневаясь, рассказывать ли.
– Нелюбимую взял потому что, внученька. И простить ей не мог, что нелюбимая она. На теперешний ум понимаю – лучше всех моя Сашенька, а тогда не понимал… Была у меня до Сашеньки сильная любовь, в школе ещё – Катенька. Такая сильная, что потом никого уже и не смог полюбить, весь запас на неё истратил. Катенька – чудо была! Маленькая, кругленькая, как балеринка, коса белая, льняная, толстая-претолстая, с мою руку, глаза синие, а ротик – пухлым бантиком. Больше всего на свете она любила писателя Кортасара – всегда с собой книжку носила, а в дневник наклеила его портрет. И куда мне было до Кортасара! Аргентинский революционер-брюнет и я, бледный сельский пастушок… Даже заикнуться я не смел о своей любви. Но Катенька, по правде сказать, вообще на наших пареньков не смотрела, не только на меня. А уж я… как я смотрел на неё! Спрячусь, бывало, в смородине, и гляжу, как она в школу идёт своей походкой твёрдой, и что-то в животе холодеет и поднимается, будто с высоты спрыгнуть собираешься. А когда случайно повернёт к тебе лицо – то и прыгаешь! Как если бы прыгнул и полетел, и летишь, и счастье тебе! Вот такая была Катенька. А когда в школу не приходит день-два – мамка у неё сердитая была, работать за двоих на ферме заставляла – когда не приходит она, темнеет жизнь, и в пучину погружаешься… И однажды решился я. Пробрался к ним на ферму незаметно, Катенька как раз корову доила, подошёл и молчу. Чего тебе? – говорит. Ох и тяжело мне в себе было силы найти, внученька, сущий камень на языке! Но поднатужился, повернул камень и говорю: нравишься ты мне, Катенька! А она в ответ: коли нравлюсь, так приходи сегодня ночью к сельсовету! И поклялся я ей прийти, и убежал, пока мамка злая меня не заметила. Весь день как в бреду провёл, лежал под яблоней и пошевелиться не мог, то в жар, то в холод бросало, ротик, пухлый бантик, перед глазами мерещился. Но вот и ночь наступила. Прихожу… Слушаешь меня, внученька, или спишь уже? Прихожу, стало быть, к сельсовету, а она уж там, вышла из темноты, за руку взяла крепко и говорит, полетишь со мною, Вилен, в Аргентину? И на телепорт показывает. У нас телепорт как раз у сельсовета стоял, и егерь его от детей охранял, а тогда он заснул, ночь же. Храпит егерь, как зарезанный, под забором, телепорт огоньками переливается, а Катенька меня за руку держит и глазами блестит! Нет, говорю, нет, Катенька, родная, милая, опомнись! Уж лучше самолётом, уж лучше паровозом, но только не телепортом, заклинаю тебя! На всю жизнь я ту минуту запомнил… Держит, блестит, я дрожу, а потом вдруг погасла, отпустила, тенью к телепорту скользнула. Пик-пик-пик кнопочки, озарился телепорт, шагнула она в него и пропала…
9. Прочь от продажности
– Струсили, значит, за нею следом?
– Струсил, внученька… Уж очень негрой стать боялся. Да ладно бы хоть негрой – а если бы мухой? Читала рассказ, в котором с мухой человек смешался? И на что бы я Катеньке потом сдался, мухой бы если? Стыд один… Хочешь, про муху рассказ расскажу?
– Нет… Мы его в школе проходили. Лучше расскажите – неужели не пожалели потом?
– Ох, внученька… Ни дня не проходило, чтобы не жалел я о Катеньке! Клял себя и корил бесконечно, худел, ночей не спал. А как только исполнилось мне восемнадцать лет, испросил я у папеньки сто рублей и купил билет на самолёт до самой Аргентины, чтобы Катеньку там разыскать. Долго ли коротко ли летел, бутерброды кушал и чаем запивал, да приземлился я наконец в Аргентине. Вышел из самолёта – а там! Сплошные негры, уж поверишь ли, внученька. И не разобрать, кто из них настоящий, а кто телепортации жертва невиновная. Но одно скажу – удивительно приветливый народ! Уж как они меня потчевали, и бананами, и кокосами, и ананасами, и пели мне, и плясали, и хороводы водили, и талисман из слоновой кости подарили. Но не мог я их радушием сполна насладиться, тоска меня грызла – а Катеньку мою никто из них не встречал, только руками разводили. Тогда стал я про Кортасара расспрашивать, и они сразу заулыбались, залопотали по-своему, и отвели меня на площадь его имени, на пересечении улицы Маркес и улицы Борхес. Сел я там в кафе за столик, заказал мороженое и мате, а самому грустно-грустно… И вот, стало быть, сижу я за столиком, художников тамошних издалека рассматриваю, а тут мне голос женственный из-за плеча: не желаете ли поразвлечься, сеньор? Обернулся я и чуть оземь не упал – Катенька моя! Катенька, родная! Да только что с нею сталося: худющая, высокая, волосы короткие, чёрные, рот широкий, как у лягушки, и напомаженный густо. А глаз и вовсе не разглядеть за очками зеркальными. Заплакал я тогда, скрепя зубы, обнял её и ну уговаривать – вернёмся, любовь моя, вернёмся, в милую сердцу деревню! Возьму тебя замуж и в лепёшку расшибусь, чтоб счастлива ты со мною была! Как мёд у нас жизнь потечёт, забудешь всё унижение иноземное! Но оттолкнула меня Катенька моя – поди прочь, нахал! Не знаю я тебя и знать не желаю! А сама пьяна и папиросу курит в придачу, а тут уж и её дружки-амбалы из джипа поглядывают, кулаками похрустывают. Крепко телепорт её изменил. Шлюхой подзаборною Катенька моя стала... Я ей руки целую: это же я, Вилен, мы в школе вместе учились! Поехали домой! А она в ответ: не знаю никаких Виленов. Тысячу в месяц – и куда хочешь поеду, но деньги вперёд. Я её за плечи трясу: откуда же у меня деньги такие, Катенька, я же пастушок! Люблю, люблю тебя страстно! А она вырывается и дружков на помощь кличет – этот придурок ко мне пристаёт! Убейте его! Ринулись они ко мне, ножами вертят, обрезами размахивают, золотыми цепями звенят, сутенёры проклятые. Понял я, что навсегда Катеньку мою потерял. Побежал я на аэропорт – а слёзы так и струятся – вскочил в самолёт и на родину полетел, прочь от продажности...
Тут дедушка Вилен очень натурально всхлипнул.
– Ну а кабы была у вас тысяча, забрали бы Катеньку с собой?
– Ох, внученька… Кабы на теперешний ум, так пошёл бы я там, не сходя с места, официантом работать, да заработал ту тысячу, да спас Катеньку…
10. Папенька
Он встал и шаркал в темноте. Брякнул кружкой, звякнул носиком рукомойника, зажурчал струйкой воды. Глотки, вздохи, кряхтение.
– Дедушка Вилен? А знаете, я могу любые ваши желания исполнить! Как та мушка золотая, про которую вы вчера. Я – воплощение Абсолюта. Хотите, я вас снова молодым сделаю?
– Спасибо тебе, внученька, добрая ты душа, спасибо. Ну а теперь давай-ка спать, пора уже, поздно совсем… Завтра снова в лес сходим, или на речку…
– Не верите, дедушка? Вот посмотрите сюда!
Она свесилась с печи, сияя нимбом. Фигура дедушки Вилена осветилась: бледно–голубые рубаха и кальсоны, бледно-голубая кружка в руке.
– Охо-хо, внученька, и ты, стало быть, тоже радиацией заразилась?.. Бедные детки… все сейчас светятся, жизнь такая. А в старые времена это редкостью было. Помню, в нашей деревне только папенька мой светился, когда с войны пришёл. И то погас постепенно, иногда только вспыхивал, в сочельник или на Пасху. А что говорят – вредно мол радиация, это всё ерунда, папенька мой до девяноста пяти лет дожил без единой хворобы, даже зубы свои остались. Чудо-человек мой папенька был. С войны вернулся героем, с полной коробкой орденов и медалей – потому что на груди не помещались, а на живот или вовнутрь пиджака их нельзя вешать, неуважение. Любил рассказывать, как они с другом боевого робота в плен взяли. Бывало, сядем мы с соседскими ребятишками вокруг папеньки, ордена перебираем, рассматриваем, а он по нас головушкам гладит да повествует… В то время наши уже в наступление перешли, Корпорацию за Днепр отбросили, но она там накрепко засела и за каждый метр цеплялась. И пошли как-то раз папенька мой с тем другом своим в разведку – разузнать, значит, вражескую дислокацию. Идут они по дубраве не торопясь, то романсы распевают, то марши бодрые, друг друга по плечам хлопают, всё кругом рассматривают, жёлуди собирают. А тут вдруг затрещали деревья со страшной силой, и, откуда ни возьмись, прёт на них боевой робот, огромный-преогромный, больше слона! Тогда они ещё крупные были, не то, что сейчас, как комарики. Увидел их да как заревёт: кто вы такие есть? А сам уже атомные пушки наводит, чтобы стрелять. Испугался папенька не на шутку, но смекнул – надо робота обмануть. И кричит ему: я – президент Корпорации, а со мной мой верный военный министр! Удивился робот: да как же так? Совсем вы на президента с министром не похожи, и в придачу форма не того цвета! Папенька ему объясняет: мы здесь по ошибке оказались, ехали в резиденцию, а попали отчего-то сюда, странно, правда? Пока по лесу блуждали, проголодались и наелись желудей, а они волшебными оказались, вот нам лица и перекосило… А форму такую надели, чтобы от вражеских солдат не отличаться, погубят ведь нас, если узнают. А, роботы, внученька – они же добрые и доверчивые, вот и этот поверил моему папеньке – и всю дислокацию разболтал, и в лагерь наших за папенькой пошёл, а уж там его скрутили и перепрограммировали. Так-то… Чудо-человек мой папенька был, что и говорить. Любил меня до чрезвычайности, до самой женитьбы на плечах катал, на праздники ассигнации дарил, сахарных петушков мне на сковороде выплавлял, Овидия вслух читал, пока не засну… А я, внученька, по молодости этого не ценил. До сих пор себе не могу простить, что так мало папеньку обнимал да целовал, так мало ласки да нежности ему подарил… Юность – чёрствая пора, внученька.
– Дедушка Вилен, а хотите – вот мы сейчас заснём, а утром вы молоденьким проснётесь? И будете уже по-правильному и по-умному жить? Сделать так?
– Сделай, сделай, фантазёрочка моя. Спокойной ночи.
11. На следующее утро
Много лет уже вставал дедушка Вилен не позднее шести, но на следующее утро заспался, как младенчик. Раскрыл он глаза свои, а солнышко на сервант весело светит, и даже пыльный графин блестит ярко, с укоризной. Неужто одиннадцать? Все грибы проспал! Он почесал живот и обнаружил его упруго вздувшимся – с чего бы? Вроде и не ел вчера более чем обыкновенно. Отвернул одеяло и сел осторожно, привычной боли в спине опасаясь. Боли не было. Ноги тоже странно растолстели за ночь, плотно заполнили кальсоны, а в правом колене почему-то не скрипнуло. Опершись руками на матрас, он поднатужился, чтобы встать, и какая-то волшебная сила подбросила его вверх. Он зажмурился – что за напасть? – ожидая падения и болезненных травм, но не упал, а остался стоять, твёрдо и уверенно. Грудь сильно дышала, хотелось двигаться, громко говорить, и было страшно, что тело совсем разладилось и сейчас резанёт сердце. Но не резало. Он протёр… нет, только поднял руку, чтобы протереть глаза, и увидел, что рука чужая – ни коричневых пятен, ни вялых синих вен, а вместо них – толстая розовая кожа и кучерявые чёрные волоски. Чёрные? Чудеса!
– Привет! – Вероника свесилась с печки и рассматривала его.
– Здравствуй, внученька.
– Нет, теперь я тебе никакая не внученька, а младшая сестрёнка!
Неужто правда?? Он шагнул к умывальнику и вгляделся мутное зеркало: правда. Сквозь разводы зубного порошка проглядывало упитанное молодое лицо, гладкощёкое, полногубое. Оскалился: белозубое.
– Неужто правда, внученька? Неужто ты меня молодым сделала? – он хлопнул себя по бокам, по ляжкам, взъерошил густые волосы. – Ай да удивление, ай да волшебство!
– Ты давай бросай этот былинный выговор! Говори нормально! – сказала она строго. – Как тебя в молодости звали? Виля?
– Виля… И что мне теперь делать, внученька?
– Вероника, а не внученька, запомни! Делай, что хочешь. Живи!
– А людям я что скажу?
– А кому какое дело?
Дедушка Вилен не нашёлся, что ответить. И вообще ничего не мог сообразить, шутка ли… Потоптавшись и повздыхав, он вышел в соседнюю комнату, одеться. Штаны не налезали на ноги, он достал из шкафа другие, но и они были малы. Придётся снять кальсоны… Мама дорогая! Что же это? Крепнет, поднимается! Сто лет уже такого не было! Да как быстро! Я уж и забыл, какой он здоровенный! Дедушка Вилен поспешно натянул штаны, треснув швом, с усилием застегнул ширинку, влез в свой самый большой пиджак в английскую полоску и вернулся к Веронике, подальше от греха. Вероника уже спустилась с печки и выглядывала в окно.
– Ну что ты стал? Умывайся, чисть зубы! Как маленький.
– Вероника… Кто же ты такая, что время подвластно тебе?
– Во мне локализован Абсолют – так сказал профессор Валентин Валентинович. Я – Бог.
– Боюсь я тебя, Вероника… – он сгорбился и пятился от неё. – Я человек простой, обычный, маленький, не праведник совсем… Пощади меня…
– Не бойся, не бойся меня, Виля! – рассмеялась она, подбежала, обхватила ручками. – Я тебя не обманываю! Честно-честно желания все исполню, правда! Я же не злая, а добрая! Я тебя люблю, мой дедушка! Давай скорее завтракать!
12. Сразу лезут в огород!
За завтраком дедушка Вилен осмелел и ежеминутно испытывал молодое тело: напруживал руки, щупая бицепс под рукавом, гладил себя по щеке, дивясь гладкости кожи, сгибал и разгибал стальную вилку. При этом он довольно глупо улыбался, смеша Веронику. Потом, не докончив перловую кашу, дедушка Вилен сорвался с места и побежал на веранду – лязгнул старыми кастрюлями и выкатил откуда-то из-под верстака ржавую двухпудовую гирю, всю в паутине. Считай, Вероничка! Он стал выжимать её вверх сначала правой рукой – двадцать, потом левой – двадцать. Бросил гирю, выскочил на улицу, крутанул кран, торчащий из-под фундамента, и сунул голову под холодную струю. Сорвал и отбросил пиджак, тельняшку, майку, и долго плескался, блестя здоровым жирным телом. Расправив плечи, набрал в грудь воздуха и изо всех сил проревел: Ээээээ! Захохотал, подхватил Веронику на руки, закружил. Из-за соседского забора неодобрительно смотрела бабка в платочке.
– Михайловна, здравствуй! – крикнул ей дедушка Вилен.
– Внуки, что ли, Виленовы? – прошамкала она с подозрением.
– Внуки!
– А чего кричите? Ишь, невоспитанные.
– Бабки, бабки, бабки, бабки,
Бабки – бешеный народ.
Как увидят помидоры –
Сразу лезут в огород!
– пропела Вероника громко, и бабка погрозила им кулаком, сплюнула и заковыляла прочь.
Дедушка Вилен совсем потерял голову: бегал по двору, отжимался на кулачках, плясал вприсядку, стоял на руках, и, наконец, запыхавшись, растянулся на траве. Но снова вскочил, схватил грабли и с силой запустил их в небо, как копьё. Они с Вероникой дружно поворачивали головы, следя за их долгим взлётом, переворотом в апогее и стремительным падением прямо на крышу дома. Хруст, треск! Старый шифер проломился, поднялось серое облако пыли.
– Ничего! – смеялся дедушка Вилен, – этот дом всё равно старьё, ветошь, давно сносить пора!
Он упёрся плечом в стену, подналёг, и дом скрипнул.
– Уф. Ай да внученька, ай да Вероничка! – он взял её ладошки в свои огромные руки. – Вот спасибо тебе! А я ещё не верил, старый дурак!
Тут он неожиданно вспомнил об остатках перловой каши, и они вернулись в дом. Дедушка Вилен докончил кашу и принялся за чёрный хлеб. Вероника смотрела.
– Только приодеться тебе нужно по-современному, – заметила она. – А то ты на бомжа похож.
– Так у меня нету ничего! Покупать надо! Денег раздобыть и в город ехать, – с минуту он жевал медленнее, нахмурившись и раздумывая, но скоро просветлел, проглотил последний кусок и скомандовал: – Идём!
Они опять вышли во двор, обогнули дом и оказались в огороде, заросшем высокой крапивой и одичавшим сиренью. Дедушка Вилен топтал крапиву направо и налево, прокладывая тропинку к яблоне, той самой, стучащей по ночам ветвями в окно. Добравшись до окна, он нагнулся и отодвинул какую-то доску и достал лопату. Потом отмерил от яблони три шага на юг и пять на восток и стал копать. Что там у тебя? – Вероника ёжилась и переступала с ноги на ногу, боясь крапивы. Клад! Зарыл здесь банку с деньгами, на похороны скопил! С пенсии! А теперь они мне уже долго не понадобятся! Правда же? Правда, – подтвердила Вероника. Но если бы ты умер, кто бы смог эту банку найти? Дедушка Вилен легкомысленно дёрнул плечом и продолжал рыть. Углубившись по колено, он отложил лопату и присел на корточки, осторожно раскапывая землю руками. Вот она, родимая! И, гордо глядя на Веронику, он поднял банку – трёхлитровую, с жёлтой этикеткой, доверху заполненную свёртками долларов.
13. Абсолютно счастлив
Вероника уже села в кабину пикапа и пристегнулась, но дедушка Вилен медлил, держась за раскрытую дверцу.
– Внученька?
Она подняла брови.
– Если я теперь здоровый совсем, то может мне можно и того?..
– Чего того?
– Ну… Выпить можно мне? Немножечко?
– Да пей, раз хочется! Ты что, тоже пьяница? За бутылкой тянется?
Заулыбавшись и приговаривая, что вовсе не пьяница и что только глоточек, он старческой походкой засеменил к забору. Михайловна! Михайловна была тут как тут. Они о чём-то посовещались, тряся головами и взмахивая руками, и Михайловна передала ему через забор бутылку коньяка и пачку папирос в обмен на банкноту. Не сходя с места, дедушка Вилен открутил крышку, отпил несколько глотков из горлышка, спрятал бутылку в пиджак и засеменил назад к машине. Глаза его стали умильными, масляными.
Он завёл двигатель и тронулся, напевая под нос. Минут пять они тряслись по деревенским ухабам, минут пять – по лесной колее, и, наконец, выехали на пустынное шоссе. Отпив ещё глоток и задымив папиросу, он начал рассказывать Веронике о стародавних временах, когда телепортов ещё не придумали, на дорогах было не протолкнуться от автомобилей, и в кустах на обочине прятались полисмены, грозящие наказаниями за скорость. Ехали медленно, миль тридцать в час, включив фары. Ну а сейчас-то полисменов нет? Может, ускоримся? – предложила Вероника, но дедушка Вилен стукнул кулаком по рулю и затормозил. Пикап остановился, и он уткнулся головой в руки.
– Не могу быстрее, милая… Боюсь – лягушечка выскочит и под колесо попадёт… Или белочка… Или курочка… – он повернул к ней заплаканное румяное лицо. – Внученька, можешь сделать так, чтобы я про ту лягушечку невинно замученную позабыл?
– Ок, – отвечала Вероника. – Это несложно.
Дедушка Вилен вытер рукавом слёзы и, втягивая сопли, тронулся опять. Теперь дело пошло веселее! Вторая, третья, четвёртая скорость – они понеслись по шоссе, стрелой взлетая на пригорки и почти отрываясь от асфальта на склонах. Берёзовые рощи, перелески, мосты, шлагбаумы, рельсы – всё мелькало мимо. В животе холодело. Вероника включила радио, там передавали что-то тревожное, скорое, струнное. Шнитке! В тему! И дедушка Вилен двинул коленом, вжимая педаль газа в пол.
Через полчаса они уже мчались по столичным предместьям, и дедушка Вилен спросил, куда рулить. Где тут у вас самый модный бутик? Но Вероника вдруг расхотела в магазин. Давай просто по улицам погуляем. А как же одежда? А я тебя сейчас одену. Она щёлкнула пальцами: зашуршало, зашелестело, запахло свежей тканью. Дедушка Вилен взвизгнул тормозами, круто припарковался и выскочил из пикапа, рассматривая себя. Поднимал локти, поднимал колени, выворачивал шею в попытке заглянуть за спину. Роскошный зелёный кафтан с кремовой оторочкой, под ним белоснежная сорочка с пышным малиновым бантом, чёрные спортивные брюки в итальянском стиле и элегантные черепаховые мокасины. Дедушка Вилен притопнул ногами, закатил глаза и обнял Веронику. Он сиял.
– Ты счастлив?
– Абсолютно! И повезло же мне тебя повстречать! Всегда знал, что я – счастливчик!
14. Ателье по пошиву штор
Оставив пикап, они неторопливо прогуливались по осенним улицам, лакомясь жареным миндалём и сушёной курагой. Прохожие с почтительностью оглядывали дедушку Вилена – такого богатого кафтана они ещё не видывали! Дедушка Вилен отвечал на их взоры благосклонными кивками, а Веронике делал большие значительные глаза. Они купили мороженого в лимонной глазури и сели на лавочку у входа в парк. Девушки, проходя мимо них, надували губки и вытягивали спинки, чтобы произвести впечатление. Но, глядя на их старания, дедушка Вилен стал грустнеть, грустнеть, теребить бант – и, откашлявшись, с некоторым напряжением заговорил:
– Помнишь, внученька, я тебе рассказывал про любовь мою – Катеньку? Которая в падшую женщину превратилась? Так вот, не кончилась на том история… Послушай. После полёта моего в Аргентину долго я мучился и переживал, но время всё на свете врачует, как говорится. Спустя лет пять стали стихать понемногу треволнения любовные. Стал я оживать, папеньке по хозяйству подсоблять, на пастушек поглядывать. А вскоре и с Сашенькой обвенчался, остепенение в мыслях имея. И поверишь ли, внученька, на следующий же день после венчанья стучится ко мне в дверь почтальон и письмом иностранным. Из Аргентины! Распечатываю – а сердце колотится, руки трясутся. Катенька! Пишет: люблю тебя страстно, прости меня, свет мой, всё случившееся было диавольским наваждением, не могу ни дня без тебя помыслить, жажду тебя как свет, как воздух, о приди, судьба моя, о сладость лобзаний, о мучения страсти, о пылкость, умру без тебя! Стою я ни жив ни мёртв, а почтальон вежливо осведомляется, мол, велено ответ передать. Ударила мне тогда обида злая в голову, и отвечал я, что поздно, раньше надо было, что не бывать ответу! И прогнал почтальона. Стиснул зубы, сжёг письмо, выбросил Катеньку из головы и стал к свадьбе готовиться. И поверишь ли, внученька, за день до свадьбы – снова почтальон! И чёрный конверт подаёт. Всем телом дрожа, конверт разрываю… а там похоронка. Пишут её дружки, негры-сутенёры, что отравилась она опием от любви ко мне и вены вскрыла… и на каждой строчке – след слезы размывчатый. Как стоял я, так и упал, внученька. И с минуты той возненавидел и себя, и судьбу злую, и Сашеньку чистую мою!
Швырнув палочку от мороженого в урну, он понуро склонился, поставил локти на колени и взъерошил волосы, испортив лаковый пробор.
– Вот и сейчас не идёт из головы Катенька, когда на девушек молодых смотрю. Можешь ли сделать, внученька, чтобы забыл я её насовсем?
Вероника потянулась к нему, положила руку на плечо и дунула в ухо. Ой! Щекотно! Он вскочил. Ну, хватит сидеть! Пошли! Тебе куда, где ты живёшь? Вероника сказала, что она здесь поблизости. Сама доберёшься? Конечно! Они вместе перешли через улицу, свернули, и дедушка Вилен остановился у арки, ведущей во дворы. А мне, кажется, сюда, сказал он и обратился выходящему из дворов человеку в сером плаще:
– Извините! Здесь раньше было ателье по пошиву штор, вы не знаете, оно ещё работает?
Человек, намеревавшийся было повернуть из арки налево, от этого вопроса вздрогнул, буркнул «не в курсе» и свернул направо, ускорив шаг.
– Я его знаю! – заметила Вероника, – он раньше в нашей школе работал географом, а потом пропал куда-то. Зачем тебе эти шторы, Виля?
– Надо! – дедушка Вилен весело подмигнул Веронике и махнул рукой, прощаясь.